В древнем риме приказ

В древнем риме приказ

Юлий Цезарь. Расцвет и разложение армии императорского Рима.

Капиталистический Рим. Только после промышленного переворота, происшедшего в Англии в XVIII столетии, мировая экономика поднялась на высшую, сравнительно с императорским Римом, ступень развития. С V по XVIII век человечество оглядывалось на римскую государственность, как ныне азиаты и африканцы оглядываются на европейские государства: на древнем Риме учились. Сосредоточение капиталов достигло в Риме огромного напряжения: в Риме были состояния в 100 раз крупнейшие, чем в Афинах в эпоху их расцвета, достигавшие 80 миллионов рублей, при заработной плате в 10 раз меньше современной (20 коп. в день городской чернорабочий); такой концентрации капиталов еще почти не знает современная Европа. Во многих областях организации и техники римляне достигли несравненно высших ступеней, чем те, на которых находилось человечество в последующую тысячу лет. В Германии XX века, в судебном процессе по поводу технического патента, суд аннулировал выданный патент, так как сущность открытия оказалась описанной еще у римского ученого Плиния. При преемнике Юлия Цезаря римляне впервые приступили к топографическим съемкам под руководством Агриппы и выполнили мозаикой географическую карту на стене одного из храмов.

С этой зрелостью римской цивилизации находится в полном соответствии и военное искусство древнего Рима. В Александре Македонском блещет юношеский задор, это еще герой Илиады, правда, слушавший наставления Аристотеля и заботившийся о своем базировании. Высший представитель римского военного искусства, Юлий Цезарь, прежде всего может быть характеризован, как взрослый полководец, высоко грамотный в политике, стратегии, [71] тактике и технике. В основе его гения лежат опыт и знания. Изучению этого периода полного развития и последующего заката военного искусства древнего мира и посвящена настоящая глава.

Комплектование. Если раньше только римские граждане входили в состав римского легиона, то теперь создалось обратное положение: каждый легионер делался римским гражданином.

Каждому легиону было придано несколько вспомогательных когорт, комплектовавшихся преимущественно из еще неолатинившихся римских подданных. Начальство в них было римское, командный язык — латинский, но когорта имела собственный национальный язык для внутреннего обихода; солдаты когорты получали по сравнению с легионером третью часть жалованья. Эти когорты представляли переходную ступень к конным частям и легкой пехоте, которые комплектовались исключительно варварами, являвшимися скорее союзниками, чем подданными Рима, и сохранявшими своих туземных вождей. Легион с приданными ему когортами и конницей, обыкновенно насчитывал не более 9-10 тысяч человек, так чтобы легионеры были в большинстве. Для обеспечения гегемонии за латинским духом, легионеры всегда являлись ядром, ставились в центре, а вспомогательные и варварские части дробились на мелкие группы, не имевшие самостоятельного объединения.

Общая воинская повинность сохранялась на бумаге; на практике армия пополнялась вербовкой; когда на трудный и сулящий мало добычи поход желающих завербоваться была недостаточно, прибегали и к повинности; вследствие разрешения ставить за себя заместителя, эта повинность утратила личный характер. Рабы в армию не допускались. Жениться солдат не имел права. Легионы стояли преимущественно вне больших городов, в укрепленных лагерях и острогах.

Офицеры не делились так строго на два класса, как в республиканском Риме. Центурион получил возможность выслужиться; из них преимущественно назначались лагерные префекты-коменданты, обязанные поддерживать строгую дисциплину. Трибуны и легаты по-прежнему имели слабую военную закваску и назначались из сыновей аристократических семей.

Внутренний порядок. При переходе к империи, жалованье солдатам было значительно увеличено. Цезарь повысил его по сравнению с республикой вдвое, а Август — до трех раз (225 динариев в год). Преторианец, живший не в лагере, а в Риме, получал в год, кроме пайка, 750 динариев — около 320 рублей, в 5-6 раз больше чернорабочего (20 коп. в день). Кроме того, легионеры получали подарки при вступлении императора на престол и в особых случаях, а при увольнении со службы получали премию — земельный надел или деньгами — 3000 динариев. Центурионы, получавшие при республике двойное солдатское жалованье, при императорах стали получать пятерной оклад. [73]

При легионе была сберегательная и похоронная кассы, с обязательным в них участием легионеров.

На службу в гвардию принимались молодые люди с 16 лет, в легионы — с 20 лет. Служба, продолжалась неопределенное число лет. В армии были солдаты 40—50-летнего возраста. Чтобы избежать крупных расходов на обеспечение отставных, правительство имело тенденцию задерживать в строю ветеранов, прослуживших 16—20 лет, освобождая их от наряда на работы, образуя из них как бы знаменные взводы. Требование об увольнении ветеранов, с, выплатой им заслуженных премий, выдвигалось всегда при солдатских бунтах и являлось одной из их причин .

В императорской римской армии было значительное число знаков отличий — наплечных, нагрудных, почетных щитов и т. д., имевших характер личных орденов, а также были знаки отличия для целых воинских частей .

Каждый вечер в лагерях игралась вечерняя заря; служебная переписка велась тщательно; командный язык был прообразом современного, с разделением команды на предварительную и исполнительную (к оружию; равняйсь; смирно; нале-во; напра-во; шагом-марш; стой. Команды для приемов оружием и т. д.). В армии производились инспекторские смотры. Дошедший до нас приказ о смотре, произведенном императором Адрианом третьему легиону в Африке, который закончился маневром, написан совершенно в современном тоне и представляет смесь признания работы и критики, похвалы и воздержания, авторитета и благорасположенности . Этот приказ, выгравированный на скале его превосходительством легатом, командовавшим легионом, в назидание потомству, звучит теперь, как юмор истории.

Дисциплина поддерживалась строгая, хотя постепенно росшее участие легионов в провозглашении императоров, связанное с династическими переворотами, наносило ей значительный ущерб. Обучение велось интенсивно, но так как десятки лет трудно учить целые дни солдата одному и тому же, а угрожаемое положение границ не позволяло развить увольнение легионеров в запас или продолжительные отпуска, то легионерам, прошедшим основательно военное обучение, поручались фортификационные и строительные [74] работы. Не только все лагери, крепости, остроги — дело рук легионеров, но ими были произведены и капитальные дорожные работы в пограничных провинциях — проложены знаменитые римские дороги. На частные работы легионеры не наряжались, но к постройке храмов привлекались .

Техника и снабжение армии. Легионы получили артиллерию в виде 55 карабалист — метавших тяжелые стрелы, перевозившихся на вьюке и требовавших каждая 11 человек прислуги, и 10 онагр — род катапульт, метавших тяжелые камни и перевозившихся на повозке с воловьей запряжкой. Вследствие недальнобойности и нескорострельности, эти машины имели в полевом бою ничтожное значение, но оказывали крупные услуги при осадах и при обороне укреплений.

Тыл и снабжение римских армий были прекрасно налажены и позволяли свободно маневрировать полевой армии, достигавшей численности в 70—80 тысяч. Пользуясь водными путями и весенним подъемом воды, римляне сосредоточивали продовольственные запасы в магазинах, расположенных в укреплениях на границе, где намечалась крупная операция. При операциях против германцев таким выдвинутым вперед магазином являлась крепость Ализо, расположенная в верховьях реки Липпе, притока Рейна. Армия снабжалась при вторжении в Германию из этого магазина, а затем, когда при наступлении отрывалась от него, получала снабжение с транспортного флота, который спускался по Рейну в море, огибал побережье современной Голландии н поднимался вверх по германским рекам — Эмсу, Везеру, Эльбе.

Такая система снабжения давала римлянам огромное преимущество над варварами, которые на походе могли существовать только взятыми каждым из дому запасами и тем, что он находил на месте. Так, когда Юлий Цезарь приступил к завоеванию Бельгии, он с армией в 50—60 тысяч бойцов, а с нестроевыми — около 100 тысяч человек, расположился на северном берегу р. Энм, где простив него собрались все бельгийские племена (по данным Цезаря — 300 тыс. человек, по оценке Дельбрюка — 30-40 тысяч). Так как в расчеты Цезаря не входило давать сражение сосредоточенному противнику, то он устроился в укрепленном лагере, в тактически удобном пункте. Рвы лагеря имели 18 фут ширины и 9—10 фут глубины, бруствер — 12 фут высоты и был [75] усилен палисадом . Водным путем армия Цезаря получала обильное довольствие; бельгийцы же вскоре начали ощущать голод, атака римских укреплений была им не по силам, н отдельные племена их разошлись по своим селениям. Тогда Цезарь перешел в решительное наступление и покорил одно племя за другим.

Покорение весьма воинственного народа произошло почти без боя, превосходством римской организации. Только племя нервийцев, поддержанное двумя другими, устроило нападение из засады на римскую армию в момент разбивки ею лагеря; таковое было отбито благодаря огромному численному перевесу легионеров и их дисциплине (легкая пехота и нестроевые бежали). Римляне, благодаря своей организации, могли сосредоточивать на полях сражений большие массы, чем варвары, и, пользуясь своими укрепленными лагерями, могли уклоняться от боя, когда последний не являлся им желательным. Попытка же вождя галлов Верцингеторикса укрыться в укрепленный пункт — Алезию — сразу привела к тому, что Юлий Цезарь заблокировал его, окружив сплошной линией укреплений, а чтобы выручка стала невозможной, обеспечил и свой тыл циркумвалационной линией . 20 тысяч галлов Верцингеторикса были окружены контрвалационной линией в 15 верст длиной; протяжение циркумвалационной линии достигало 19 верст. На ровных, удобных для прорыва местах впереди рва были расположены разнообразные искусственные препятствия — до 8 рядов волчьих ям, с забитыми в них острыми кольями, включительно. Все эти работы были выполнены 70-тыс. римской армией в 5—6 недельный срок до прибытия выручки — 50-тысячной армии галлов, которая оказалась не в силах прорвать циркумвалационную линию, во время атаки была контратакована во фланг вылазкой римлян и обращена в бегство.

Римское инженерное искусство стояло весьма высоко. Во время гражданской войны в Испании Цезарь наблюдал в городе Илерде, на берегу притока р. Эбро, армию сторонников Помпея. Цезарю необходимо было обеспечить за собой маневрирование на обоих берегах притока р. Эбро, но близ фронта навести мост не удалось — неприятель разрушил его вылазкой по тому берегу, где находилась только конница Цезаря. Тогда Юлий Цезарь, прокопав несколько каналов , сумел понизить воду в притоке р. Эбро до такого уровня, что открылся брод. [76]

Причины незаконченности завоевания Германии. В боевом отношении, как материал, германские варвары стояли, по-видимому, выше римских войск. Еще при Марие римская республика едва справлялась с нападениями кимвров и тевтонов. Юлий Цезарь избегал в равных силах полевого боя с галлами и маскировал свое уклонение от боя преувеличенными данными о численности противника. Но в стратегическом отношении превосходство римлян было огромно, так как римская организация позволяла сосредоточение 100 тысячных масс против 10—15-тысячных масс, которые могли привести на поле сражения не вышедшие еще из родового быта германские племена. В этих условиях поражение римлян в Тевтобургском лесу, при возвращении с летних выдвинутых позиций на зимние стоянки, являлось исключением, и римская империя имела достаточно физических сил и организованности для завоевания всей Германии. Если она остановилась на полупути к разрешению этой задачи, то не по военным, а по политическим причинам. Завоевание Германии требовало долголетнего сосредоточения на Рейне и за Рейном значительной части римской армии. Цезарь завоевал Галлию имея 12 легионов, — но они и провозгласили его римским императором. Тиверий дал Германику, чтобы отомстить за поражение в Тевтобургском лесу и завоевать Германию, только 8 легионов, но, не доверяя Германику, скоро уменьшил число легионов и прекратил борьбу. Сам император не мог руководить войной на столь отдаленном театре, а талантливый полководец с закаленной в борьбе значительной армией мог бы повторить прием Цезаря.

Вегеций. Важнейшие военно-литературные труды римлян до нас не дошли. Безвозвратно утрачен труд Порция Катона о военном деле, утрачен труд генерала Фронтина, заключавший, помимо теории, сборник военно-исторических примеров; утрачен основной военный устав императора Августа, дополненный Траяном и Адрианом. Виднейшим представителем римских взглядов на военное искусство является Вегеций, писавший, однако, уже в период падения римской империи, в V веке, и призывавший к реставрации древних военных учреждений, чтобы воскресить утраченное мировое господство римлян. Вегеций делает ценные позаимствования из недошедших до нас римских авторов, но, не будучи сам военным, смешивает тактику и организацию различных периодов римской истории. О популярности Вегеция можно судить по тому, что его труды дошли до нас в количестве 120 списков, сделанных в средневековье, между X и XV столетиями. Известный писатель, австрийский фельдмаршал принц де Линь, отзывался о труде Вегеция так: «божеству, говорит Вегеций, принадлежит идея [77] легиона, а я нахожу, что божество вдохновляло Вегеция». У Вегеция нет глубины философского и психологического анализа, которым отличались греческие писатели, особенно Ксенофонт. Но у него встречается целый ряд мыслей, вызывающих на размышление и ставших впоследствии общими местами: следует ли строить «золотой мост» неприятелю, — не доводя его до отчаяния, предоставлять ему путь отступления; благоразумно ли искать решения в сражении, что связано с риском, и не лучше ли одолеть неприятеля хитростью и мелкими булавочными уколами; не следует выводить в полевой бой недостаточно обученных новобранцев; не легко будет разбит тот вождь, который умеет правильно оценить свои и неприятельские силы; неожиданность, внезапность вызывает у противника страх и панику; кто не заботится о содержании своих войск, будет и без боя побежден. Современный читатель не нуждается в классическом авторитете для подтверждения этих истин, которые мы признаем избитыми, но которыми зачитывались многие поколения военных. В общем, труд Вегеция носит на себе отпечаток римского предпочтения практических рецептов отвлеченным рассуждениям. Представителем тактического и стратегического искусства римлян времен империи является Юлий Цезарь — великий полководец и великий военный историк, сам описавший собственные походы. Военное дело, механизм армии усложнился в эту эпоху в огромной степени — и Юлий Цезарь обнаружил высокое мастерство использовать все достижения организации и техники.

Наибольшие трудности пришлось испытать Цезарю в гражданской войне против Помпея.

Начальный момент гражданской войны. Римский сенат, отстаивая интересы аристократии и опасаясь растущей силы и влияния Юлия Цезаря, под фальшивым предлогом борьбы с парфянами, потребовал у Цезаря два легиона. Когда он их получил и число легионов у Цезаря, управлявшего провинциями Трансальпийской и Цизальпинской Галлией (современная Франция и Ломбардия) и Иллирией, уменьшилось с 11 до 9, сенат 12 декабря 50 г. (до нашей эры) потребовал от Цезаря, чтобы он распустил свои войска и сдал управление провинциями. Цезарь решил вступить в борьбу. В 9-ти легионах Цезаря насчитывалось всего 31.000 солдат. В предвидении возможности гражданской войны, Цезарь распределил их так: один, самый сильный легион (13-й) находился в Ломбардии. 2 легиона были на пути из Галлии в Ломбардию. Остальные 6 легионов были подтянуты на юг Галлии и группировались пополам — на Роне и против испанской границы. Силы враждебной Цезарю аристократической партии, возглавляемой Помпеем, распределялись [78] так: Италия была почти безоружна; здесь находились переданные Цезарем 2 легиона, которых Помпеи опасался и которые он удалил на юг Италии, в Апулию; пять новых легионов только начинали формироваться. Главные силы Помпея — 6 старых боевых легионов — находились в Испании (Черт. № 5).

Таким образом, военный объект Цезаря, неприятельская вооруженная сила, которую надо было сокрушить, находился в Испании. Но политическим объектом действий Цезаря являлся Рим. Цезарю пришлось сделать выбор между военной и политической целями действия. Он остановился на последней. Только занятие Рима позволяло Цезарю выступить в роли защитника общенародных, а не узко эгоистических интересов, позволяло захватить в свои руки политическую власть и связанный с нею авторитет. Без Рима управление государством для Цезаря было невозможно. Захватив Рим, Цезарь имел возможность подтасовать выборы в свою пользу, придать своей узурпации облик известной законности, тогда как бежавшие из Рима сенаторы теряли значительную часть своего влияния и не правомочны были созывать сенат. Захват Рима создавал Цезарю политическую базу.

В два месяца Цезарь овладел всей Италией. В течение трех недель затем он организовывал государственную власть в Риме. Захватом Сицилии он обеспечил ближайшую потребность в хлебе. С марта по октябрь 49 года он сокрушил в тяжелой борьбе 6 неприятельских легионов в Испании. 28 ноября 49 года он перенес борьбу на Балканы. Операция Цезаря характеризуется правильной политической оценкой, более чем дерзостным (блеф) началом борьбы и искусным действием по внутренним линиям в современном масштабе между Испанией и Балканами.

Сражение под Фарсалом. С большим риском, в два приема, переправил Цезарь из Бриндизи через Адриатическое море, на котором господствовал неприятельский флот, армию в составе 11 легионов из общего числа 28, находившихся в его распоряжении. Помпеи со своей армией укрепился на побережье, близ Дирахиума. Благодаря господству на море, Помпей получал обильное снабжение и имел возможность перенести театр операций с Балканского полуострова в какую-либо провинцию запада, завоеванную Цезарем. Последнему было необходимо вызвать Помпея на полевое сражение, а для этого требовалось [80] рисковать. Цезарь отправил 3½ легиона в Фессалию, навстречу подкреплениям, которые направлялись к Помпею, и для завоевания Греции, а сам, с 7½ легионами, осадил армию Помпея, состоявшую из 9 легионов . Эта осада превосходных сил, которые при помощи флота могли совершить десант в тылу осаждающих, оправдывалась стремлением Цезаря удержать Помпея на Балканах и нанести ему моральный ущерб. Она привела армию Цезаря к частному поражению при переходе Помпея в контратаку. Но этот успех оказался гибельным для Помпея: он был уже не в силах сдержать своих сторонников, требовавших быстрого использования успеха, начал преследование отходившего в Фессалию Цезаря, потерял преимущества, связанные с действиями на побережьи моря, где господствовал его флот, и у Фарсала дал (6 июня 48 г. до Р. X.) сражение Цезарю, к которому последний так стремился .

Помпеи располагал почти полуторным численным превосходством: 40 тысяч пехоты и 3 тысячи конницы против 30 тысяч пехоты и 2 тысяч конницы Цезаря, который не успел притянуть к себе ушедшие в Грецию отряды. Но качество войск и командования у Цезаря были выше (Черт. № 6).

План Помпея заключался в следующем, правый его фланг был обеспечен глубоким ручьем; поэтому он собрал всю конницу и всех легковооруженных на левый фланг, которым решил нанести охватывающий удар. Чтобы дать время последнему развиться, Помпей приказал своей пехоте, выстроенной в три линии когорт, встретить удар противника на месте, не бросаясь, как это было принято у римлян, навстречу.

Цезарь, чтобы усилить свою численно недостаточную конницу, прибег к поддержке ее наиболее способными. к быстрым движениям молодыми легионерами, которые несколько дней упражнялись в совместных действиях с конницей. Заметив уже во время развертывания сосредоточение кавалерии Помпея против своего правого крыла, Цезарь приказал своей коннице, в случае атаки неприятеля, [81] уклоняясь от удара, отходить назад и выставил, перпендикулярно к общему фронту, 6 сильных лучших когорт из третьей линии за правым флангом пехоты. Остаток третьей линии он задержал позади, в виде общего резерва, в расчете на то, что его закаленная в боях пехота центра, построенная в две линии когорт, удержится против трех линий Помпея.

Конница Помпея, следуя за отходящей конницей Цезаря, подставила свой фланг 6 когортам, стоявшим за правым флангом Цезаря. Высшее доказательство тактической сплоченности когорт Цезаря — они бросились в атаку на конницу Помпея, одновременно конница Цезаря бросилась в контратаку; кавалерия Помпея была смята, отброшена назад, левое крыло пехоты Помпея охвачено, попытка Помпея бороться с этим охватом выдвижением части третьей Линии явилась запоздалой, общий резерв Цезаря нанес последний удар, левый фланг, а затем и весь фронт пехоты Помпея сдал, все бежало в укрепленный лагерь, где неизбежно последовала скорая сдача Цезарю. Дело армии Помпея [82] проиграно, но партия его располагала еще на других театрах могучими средствами борьбы; Помпей снял с себя знаки полководца, предоставил солдат своей судьбе и бежал организовать дальнейшее сопротивление Цезарю. Энергичное преследование, развитое Цезарем, уничтожило армию Помпея без остатка.

Читайте так же:  При осаго навязывают страхование жизни куда обратиться

В этом сражении мы наблюдаем уже более сложные формы боя: переход к обороне с последующим наступлением, взаимодействие родов оружия, идею общего резерва, расчлененное маневрирование .

Это сражение представляет всемирно-исторический этап, так как оно похоронило идею римской республики и явилось фундаментом Римской империи .

Государственные перевороты. Римские императоры являлись не вполне наследственными монархами; как основавший империю Цезарь был прежде всего полководец, так и его преемники могли сохранить власть за своей династией только в том случае, если наследники их могли водить и обуздывать солдатские массы. Уже после смерти Цезаря началась борьба между двумя наследниками Цезаря — наследником по полководческому таланту Антонием и его наследником по крови — Октавием. Требования талантливости от представителей императорской власти выдвигали узурпаторов, которые, опираясь на военную силу, сталкивали слабых представителей наследственных прав, а им в свою очередь грозили новые узурпаторы.

Эта чехарда императорской власти имела корни в глубоком экономическом кризисе, охватившем Римскую империю. Экономический расцвет Рима был основан на громадных завоеваниях, на военной прибыли, на даровом труде рабов, которых доставляли успешные походы. Сам Рим, при невысокой степени производительности труда в античном мире, тратил больше, чем производил. С остановкой завоеваний кризис стал неизбежным. Этот экономический кризис делал смертельными раны, которые он наносил римскому военному могуществу, и обусловливал общий переход к натуральному хозяйству . [83]

Переход на натуральное хозяйство. Этот переход тяжело отразился на армии. Уже в начале III столетия Септимий Север, вследствие исчезновения полноценных денег, был вынужден увеличить паек; для того, чтобы легионер мог использовать прибавку натурального довольствия, пришлось разрешить легионерам иметь при себе семьи. Таким образом, римский легионер, живший при денежном хозяйстве в казарменной обстановке — в лагере или укрепленном острожке — и посылавший семье свои денежные сбережения, теперь получил от правительства паек и на семью и стал жить с ней вне, казармы, являясь в нее только на часы занятий. И так как при натуральном хозяйстве самопомощь является законом, то очень скоро у римских легионов оказываются свои поля, свое хозяйство, которым они уделяют то внимание, которое раньше безраздельно поглощалось службой.

Профессиональный римский солдат постепенно обратился в полумилиционера, в военного поселенца, имевшего ничтожную боевую ценность и слабое представление о военной дисциплине.

В государстве одновременно происходило исчезновение сборщика податей, так как не было денег, и центуриона-фельдфебеля, носителя римской дисциплины. В третьем столетии центурион-фельдфебель уже переродился в центуриона-каптенармуса, раздатчика пайков.

Германизация войск. Параллельно с этим процессом, подрывавшим основы устройства постоянной армии, происходил и другой процесс ее денационализации. Период великих завоевательных походов был изжит; армия вела по преимуществу монотонную жизнь на отдаленных границах, прерываемую междоусобной бранью при государственных переворотах. В этих условиях военная карьера перестала прельщать представителей древних римских фамилий, которые охотнее стали специализироваться на чисто гражданской службе. Римский историк императора Валерьяна (254—259 г.) обращает внимание на то, что он представлял исключение: он избрал себе военное поприще, хотя и был довольно знатного происхождения. Латинский командный состав быстро стал отходить на второй план. Сначала каждая провинция окрасила командный состав в свои оттенки, затем перевес начали получать варвары-германцы. Власть, заботясь о сохранении латинского характера хотя бы за. гражданским управлением, должна была озаботиться резким разделением гражданской и военной [84] службы. Сын Валерьяна, Галлиен (259—268 г.), воспретил совмещение сенаторского звания с военной службой. Диоклетиан и Константин провели полное разделение гражданской и военной администрации.

Римский солдат превосходил воинственных германских варваров исключительно благодаря строгой дисциплине, регулярному обучению и превосходству организации постоянной армии.

Когда же он обратился в недисциплинированного, плохо обученного и недостаточно снабжаемого военного поселенца-милиционера, превосходство воинственных варваров, с их неизжитой энергией полудикарей, стало очевидным. В борьбе за престол двух кандидатов в императоры одерживал верх тот, кто располагал в своих рядах большим количеством германских наемников. Вспомогательные когорты скоро стали центром римской армии, стали лучше оплачиваться, а легионы — представлять второстепенную часть войска. Напрасно император Проб (276—282 г.) стремился замаскировать зависимость Рима от германских наемников, распределив по легионам 16 тысяч германцев. Легионы уже подражали германцам — строились в колонны, отказались от дротика и меча, перешли на копье, как на главное нападательное вооружение.

Этот порядок был только запротоколен Диоклетианом (284—305 г.), который разделил армию на 4 категории; большинство старых небоеспособных легионов, сильно уменьшившейся численности, обратилось в пограничные поселенные войска — лимитанов. Гвардия была сохранена в виде палатинов — вначале два преданных Диоклетиану легиона варваров. Для сопровождения императора в походе назначалась особая категория — комитетские части. Так как пограничные части, самое большее, по своей боеспособности, могли гоняться за разбойниками и были бессильны против вторжения какого-либо племени, то для поддержки их, в виде активного резерва на угрожаемых, границах, была сформирована новая категория войск, по образцу комитатских, получившая вследствие этого оригинальное название псевдокомитатских.

Чем больше варваров было в части, тем она считалась боеспособнее. Скоро слово варвар стало синонимом солдата. Официально учреждение военного фиска стало называться варварским фиском.

Императорская власть, опираясь на эти несвязанные с ней ничем, кроме жалованья и пайка, иноплеменные нецивилизованные войска, чувствовала себя слабой. Константин Великий, в своем походе на Рим, перед колоннами своей армии приказал нести кресты не потому, что это было важно для язычников — кельтов и германцев, составлявших [85] его армию, а чтобы затруднить положение его противника Максенция, возбудив против него сильную христианскую партию в Риме. Добившись успеха, Константин, не веря уже в исключительную силу своего оружия, вступил в соглашение с сильным союзом епископов христианской церкви; на уступку в пользу церкви части своих верховных прав римский император никогда бы не пошел, если бы не ощущалась гнилость фундамента его военного могущества. Старая культура умирала.

В течение III, IV и V столетий пограничные районы — Британия, Рейнская и Дунайская области — были потеряны для римской культуры, вследствие расселения в них германцев, которые являлись то наемниками римских императоров, то восставали против них. То явление, которое называется великим переселением народов, представляет по существу поступление на римскую службу целых германских племен. Не как крестьяне являлись в Римскую империю германские племена, со своими женами, детьми и скарбом, а как наемники, которые в рядах своей племенной организации шли испытывать военное счастье на римской службе. В обстановке разложения, вызванной катастрофой денежного обращения, Рим уже оказывался неспособным к организацией и вместо того, чтобы набирать в вспомогательную часть Отдельных германцев, нанимал кондотьера-германца, преимущественно вождя племени, который обязывался выставлять определенное число воинов и в расплату получал концессии на области и провинции (уступка под постой части каждого дома, под земельный надел — части каждого частного владения и т. д.). В последней четверти IV века это явление-начало получать развитие. Германский наемник уже в течение двух столетий располагал физической силой — но для захвата власти ему не хватало организации, социальной структуры. Теперь она оказалась налицо. Небольшие племена, не превосходившие 70 тысяч человек, считая и женщин и детей, и имевшие возможность выставить не более полутора десятка тысяч бойцов, оказались в состоянии покончить с той фикцией, которую представляло римское гражданское управление, не опиравшееся на национальную военную силу; германские предводители захватили власть в Галлии, Италии, Испании и Африке — сначала как наместники императоров; объявление самостоятельности королевств вест- и остготов, бургундцев, франков, вандалов — явилось уже небольшим и неважным изменением формы. Римская империя умерла; римский солдат не был побежден германцем — он дал себя им заместить. [86]

Древний Рим тоже не избежал греха перед потомками в виде ритуальных казней. По древнему закону Ромула в жертву подземным богам во время праздника Луперкалий приносили осужденных на смерть преступников. Ритуальные убийства детей совершали на праздниках compitalia Мании. Правда недолго, во времена Юния Брута, младенцев заменили на головки мака или чеснока. В годы Второй пунической войны, когда римляне потерпели разгромное поражение от Ганнибала под Каннами и над Римом нависла угроза захвата его войсками Карфагена, Квинта Фабия Пиктора послали в Дельфы спросить оракула, какими молитвами и жертвами умилостивить богов и когда придет конец череде бедствий. А пока он ездил римляне в качестве экстренной меры принесли богам человеческие жертвы. Галла и его соплеменницу, грека и гречанку закопали живыми на Бычьем Рынке, в месте, огороженном камнями, где когда-то давно уже совершались человеческие жертвоприношения.

Наверное, эта мера, чуждая римским традициям того времени, помогла. Римляне собрались с силами и переломили неудачно складывавшийся для них ход войны. Спустя некоторое время Ганнибал был побежден, а Карфаген разрушен.

Но скорей всего помогли не жертвоприношения, а мужество и стойкость римлян. Они не раз сами приносили себя в жертву ради свободы и величия Рима.

Вошел в историю поступок римского полководца Регула Марка Атилия. Он попал в плен к карфагенянам и был отпущен в Рим под честное слово, чтобы добиться обмена пленными. Регул убедил римлян отвергнуть предложения врага, после чего вернулся в Карфаген и был казнен.

Конец ритуальным казням был положен в консульство Корнелия Лентула и Лициния Красса (97 г. до н.э.), когда они были запрещены постановлением сената.

В Древнем Риме был довольно приличный ассортимент казней для преступников: сожжение, удушение, утопление, колесование, сбрасывание в пропасть, бичевание до смерти и обезглавливание, причем в Римской республике для этого применяли топор, а в империи — меч. Разделение сословий в Вечном городе соблюдалось неукоснительно и влияло как на строгость приговора, так и на выбор типа казни.

В книге VII трактата римского юриста и государственного деятеля Ульпиана (ок. 170 — ок. 223 гг. н. э.) «Об обязанностях проконсула» говорится: «Строже или мягче карать за святотатство проконсул должен решать, сообразуясь с личностью (преступника), с обстоятельствами дела и времени, (а также) с возрастом и полом (преступника). Я знаю, что многих приговаривают к бою со зверями на арене, некоторых даже к сожжению живьем, а иных к распятию на кресте. Однако следует умерить наказание до боя со зверями на арене тем, кто ночью совершает в храме кражу со взломом и уносит (оттуда) приношения божеству. А если кто-нибудь днем из храма вынес что-то не очень значительное, то следует карать, приговорив к рудникам, если же он по происхождению принадлежит к почтенным (в это понятие включались декурионы, всадники и сенаторы), то его следует сослать на остров».

В период республики одним из основных мест исполнения приговора являлось Эсквилинское поле за одноименными воротами. На Эсквилинском холме первоначально находилось римское кладбище. Во времена империи местом казни было выбрано Марсово поле.

Для казни аристократов применялось зачастую тайное удушение или самоубийство под надзором. Удушение веревкой (laqueus) никогда не совершалось публично, только в темнице в присутствии ограниченного количества людей. К такой смерти римский сенат приговорил участников заговора Катилины. Римский историк Саллюстий рассказывал об этом так:

«Есть в тюрьме, левее и несколько ниже входа, помещение, которое зовут Туллиевой темницей; оно уходит в землю примерно на двенадцать футов и отовсюду укреплено стенами, а сверху перекрыто каменным сводом; грязь, потемки и смрад составляют впечатление мерзкое и страшное. Туда-то и был опущен Лентул, и палачи, исполняя приказ, удавили его, накинув петлю на шею. Подобным же образом были казнены Цетег, Статилий, Габиний, Цепарий».

Причем инициатором этой казни стал оратор Цицерон, исполнявший в ту пору обязанности консула. За раскрытие заговора Катилины он удостоился почетного звания «отца нации». Но за казнь свободных римлян потом нажил себе немало обвинений со стороны политических противников.

Со временем удушение веревкой вышло у римлян из моды, и в период правления Нерона уже не применялось.

В качестве привилегии знатным римлянам порой позволяли самим избрать себе способ казни или уйти из жизни без посторонней помощи. Римский историк Тацит рассказывал, что, когда был осужден консул Валерий Азиатик, император Клавдий предоставил ему право самому избрать для себя вид смерти. Друзья предлагали Азиатику тихо угаснуть, воздерживаясь от пищи, но он предпочел скорую смерть. И ушел из жизни с большим достоинством. «Проделав обычные гимнастические упражнения, обмыв тело и весело пообедав, вскрыл себе вены, осмотрев, однако, до этого свой погребальный костер и приказав перенести его на другое место, дабы от его жара не пострадала густая листва деревьев: таково было его самообладание в последние мгновения перед концом».

Утоплением каралось в Древнем Риме поначалу отцеубийство, а затем и убийство матери и ближайших родственников. Приговоренных за убийство родственников топили в кожаном мешке, в который зашивали вместе с преступником собаку, петуха, обезьяну или змею. Считалось, что эти животные особенно плохо чтят своих родителей. Топили и за другие преступления, но лишали при этом осужденных компании животных.

Распятие считалось позорной казнью, а потому применялось для рабов и военнопленных, а также для бунтовщиков, изменников, убийц. В случае убийства хозяина дома все проживавшие в доме рабы вне зависимости от пола и возраста подлежали распятию. Кроме того, что целью этой казни было заставить осужденного страдать, в ней еще таилось и некое назидание всем прочим, что бунтовать супротив власти чревато мучительной смертью. Поэтому зачастую казнь сопровождалась целым ритуалом. Ей предшествовала позорная процессия, в ходе которой осуждённому приходилось нести так называемый патибулум, деревянный брус, который потом служил горизонтальной перекладиной креста. Хрестоматийный пример: восхождение Христа на Голгофу. На месте казни крест поднимали на веревках и вкапывали в землю, а на нем гвоздями или веревками фиксировались конечности осужденного. Распятый погибал долго и мучительно. Некоторые продолжали жить на кресте до трех суток. Порой, чтобы продлить их страдания им подносили в губке воду или уксус. Но в конечном итоге потеря крови, обезвоживание, палящие лучи солнца днем и ночной холод подтачивали силы несчастного. А погибал он, как правило, от асфиксии, когда уже не мог поднять вес своего тела, чтобы сделать вздох. На некоторых крестах под ноги осужденным делали выступ, чтобы облегчить им дыхание, но это лишь оттягивало их смерть. А когда ее хотели ускорить, то перебивали казненным голени.

Широко использовалась в Древнем Риме и казнь путем отсекновения головы. Обычно это была публичная процедура, проводившаяся перед городскими воротами. Глашатай во всеуслышание объявлял собравшимся за какое преступление человека лишают жизни. Потом глашатай давал знак ликторам, те накрывали осужденному голову, нередко еще перед казнью подвергали его порке и лишь потом отправлял в царство мертвых. Отсекновение головы ликторами осуществлялось топором. Тело казненного выдавали родственникам только по особому разрешению, чаще его просто бросали в Тибр или оставляли непогребенным.

Одним из самых известных казней таким способом, стала казнь сыновей Брута, осужденных на смерть собственным отцом.

Луций Брут возглавил переворот в Риме, свергнув царя Тарквиния Гордого, и установив республику в Вечном городе. Однако двое сыновей Брута, Тит и Тиберий, соблазнились возможностью породниться с великим домом Тарквиниев и, быть может, самим достигнуть царской власти, а потому вступили заговор по возвращению Тарквиния на царский престол.

Однако заговорщиков выдал раб, случайно подслушавший их разговор. А когда были найдены письма к Тарквинию, вина сыновей Брута стала очевидной. Их привели на форум.

Происшедшее там Плутарх описал так:

«Уличенные не дерзнули сказать ни слова в свою защиту, смущенно и уныло молчали и все прочие, лишь немногие, желая угодить Бруту, упомянули об изгнании. Но Брут, окликая каждого из сыновей в отдельности, сказал: «Ну, Тит, ну, Тиберий, что же вы не отвечаете на обвинение?» И когда, несмотря на троекратно повторенный вопрос, ни тот, ни другой не проронили ни звука, отец, обернувшись к ликторам, промолвил: «Дело теперь за вами». Те немедленно схватили молодых людей, сорвали с них одежду, завели за спину руки и принялись сечь прутьями, и меж тем как остальные не в силах были на это смотреть, сам консул, говорят, не отвел взора в сторону, сострадание нимало не смягчило гневного и сурового выражения его лица – тяжелым взглядом следил он за тем, как наказывают его детей, до тех пор пока ликторы, распластав их на земле, не отрубили им топорами головы. Передав остальных заговорщиков на суд своего товарища по должности, Брут поднялся и ушел. когда Брут ушел с форума, долгое время все молчали – никто не мог опомниться от изумления и ужаса перед тем, что произошло у них на глазах».

Путем отсечения головы осуществлялась в римской армии и так называемая «децимация», когда казнили в отряде, проявившем малодушие, каждого десятого. Это наказание в основном практиковалось, когда мощь римской армии еще только набирала силу, но было и несколько более поздних известных случаев.

Во время войны с парфянами, которым римляне хотели отомстить за разгром армии Красса, к децимации пришлось прибегнуть Марку Антонию. Плутах писал об этом так:

«После этого мидийцы, совершив набег на лагерные укрепления, распугали и отбросили передовых бойцов, и Антоний, в гневе, применил к малодушным так называемую «десятинную казнь». Он разбил их на десятки и из каждого десятка одного – кому выпал жребий – предал смерти, остальным же распорядился вместо пшеницы выдавать ячмень».

В Древнем Риме у жриц богини Весты имелась привилегия. Они имели право освобождать от смерти преступников, если те на пути к месту казни встречались с ними. Правда, чтобы было все по-честному, весталки должны были поклясться, что встреча носила непреднамеренный характер.

Однако для кого-то встреча с весталкой наоборот могла стать роковой. По улицам весталки передвигались в носилках, которые несли рабы. И если кто-нибудь прошмыгнул под носилками жрицы Весты, то он должен был подвергнуться смертной казни.

Жрицами Весты становились девушки из знатных семей, они давали обет целомудрия и безбрачия до достижения 30-летнего возраста. Их было в Риме всего шесть, и они составляли коллегию весталок. Однако наряду с некоторыми правами на них налагались и серьезные обязанности, нарушение которых было чревато для них самих смертной казнью, порядок которой описал Плутарх:

«… потерявшую девство зарывают живьем в землю подле так называемых Коллинских ворот. Там, в пределах города, есть холм, сильно вытянутый в длину. В склоне холма устраивают подземное помещение небольших размеров с входом сверху; в нем ставят ложе с постелью, горящий светильник и скудный запас необходимых для поддержания жизни продуктов – хлеб, воду в кувшине, молоко, масло: римляне как бы желают снять с себя обвинение в том, что уморили голодом причастницу величайших таинств. Осужденную сажают на носилки, снаружи так тщательно закрытые и забранные ременными переплетами, что даже голос ее невозможно услышать, и несут через форум. Все молча расступаются и следуют за носилками – не произнося ни звука, в глубочайшем унынии. Нет зрелища ужаснее, нет дня, который был бы для Рима мрачнее этого. Наконец носилки у цели. Служители распускают ремни, и глава жрецов, тайно сотворив какие-то молитвы и простерши перед страшным деянием руки к богам, выводит закутанную с головой женщину и ставит ее на лестницу, ведущую в подземный покой, а сам вместе с остальными жрецами обращается вспять. Когда осужденная сойдет вниз, лестницу поднимают и вход заваливают, засыпая яму землею до тех пор, пока поверхность холма окончательно не выровняется. Так карают нарушительницу священного девства».

Читайте так же:  Лицензия бара сколько стоит

Однако то, что плоть слаба, и порой страсть сильнее страха смерти весталки не раз показывали на собственном примере. В «Истории Рима от основания города», написанной Титом Ливием есть несколько упоминаний о казни весталок:

В V веке до н.э. весталка Попилия за преступный блуд была погребена заживо. В IV веке до н.э. та же участь постигла весталку Минуцию. В III веке до н.э. их судьбу разделили весталки Секстилия и Тукция. В период второй Пунической войны за преступный блуд были осуждены четыре весталки. Сначала были уличены Отилия и Флорония, одну, по обычаю, уморили под землею у Коллинских ворот, а другая сама покончила с собой. Пострадал и сексуальный партнер Флоронии — Луций Кантилий, трудившийся писцом при понтификах. По приказу великого понтифика его засекли до смерти розгами в Комиции. А вскоре печальный приговор выслушали весталки Олимпия и Флоренция. Во II веке до н.э. за тот же самый грех блуда были осуждены уже сразу три весталки Эмилия, Лициния и Марция.

Основатели Рима – Ром и Ремул были детьми весталки, подвергнувшейся насилию. Отцом она объявила бога войны Марса. Однако бог не защитил ее от людской жестокости. Жрица в оковах была отдана под стражу, детей царь приказал бросить в реку. Они чудом выжили и позже основали Вечный город на семи холмах. А могли бы и не выжить.

На заре Римской республики чуть было не пострадала невиновная весталка Постумия. Обвинения в нарушении целомудрия вызвали всего лишь ее модные наряды и слишком независимый для девушки нрав. Ее оправдали, но понтифик обязал ее воздерживаться от развлечений, а итак же выглядеть не миловидной, но благочестивой.

Изысканность в одеждах и щегольство навлекли подозрения и на упоминавшуюся уже весталку Минуцию. А потом, какой-то раб донес на нее, что она уже не девственница. Сначала понтифики запретили Минуции прикасаться к святыням и отпускать рабов на волю, а потом по приговору суда ее заживо закопали в землю у Коллинских ворот справа от мощеной дороги. После казни Минуции это место получило название Скверного поля.

Весталки могли лишиться жизни не только за блуд. Одну из них, не уследившую за огнем, что привело к пожару в храме Весты, за халатность до смерти засекли розгами.

Вообще, смертные приговоры в Древнем Риме подчас наполнены глубочайшим драматизмом. Можно вспомнить хотя бы приговор Луция Брута собственным сыновьям. Или приговор спасителю Отечества Публию Горацию. Правда эта история оказалась со счастливым концом:

В период конфликта римлян с альбанцами между ними было достигнуто соглашение решить исход войны битвой шестерых братьев. За Рим должны были встать три брата Горациев, а интересы альбанцев — отстаивать три брата Куриациев. Живым в этом бою остался только Публий Гораций, который и принес победу Риму.

Римляне встречали возвращавшегося Публия с ликованием. И только его сестра, которая была просватана за одного из Куриациев, встретила его со слезами. Она распустила волосы и стала причитать по погибшему жениху. Публия возмутили сестрины вопли, омрачавшие его победу и великую радость всего народа. Выхватив меч, он заколол девушку, воскликнув при этом: «Отправляйся к жениху с твоею не в пору пришедшей любовью! Ты забыла о братьях — о мертвых и о живом, — забыла об отечестве. Так да погибнет всякая римлянка, что станет оплакивать неприятеля!»

Римляне проявили принципиальность и привели героя за убийство сестры на суд к царю. Но тот не стал брать на себя ответственность и передал дело на суд дуумвиров. Закон не сулил Горацию ничего хорошего, он гласил:

«Совершившего тяжкое преступление да судят дуумвиры; если он от дуумвиров обратится к народу, отстаивать ему свое дело перед народом; если дуумвиры выиграют дело, обмотать ему голову, подвесить веревкой к зловещему дереву, засечь его внутри городской черты или вне городской черты». Дуумвиры, хотя испытывали симпатию к герою, но почитали закон превыше всего, а потому один из них объявил:

— Публий Гораций, осуждаю тебя за тяжкое преступление. Ступай, ликтор, свяжи ему руки.

Но тут Публий в соответствии с законом обратился к народу. За сына вступился отец, который объявил, что считает свою дочь убитой по праву. Он сказал:

— Неужели, квириты, того же, кого только что видели вступающим в город в почетном убранстве, торжествующим победу, вы сможете видеть с колодкой на шее, связанным, меж плетьми и распятием? Даже взоры альбанцев едва ли могли бы вынести столь безобразное зрелище! Ступай, ликтор, свяжи руки, которые совсем недавно, вооруженные, принесли римскому народу господство. Обмотай голову освободителю нашего города; подвесь его к зловещему дереву; секи его, хоть внутри городской черты — но непременно меж этими копьями и вражескими доспехами, хоть вне городской черты — но непременно меж могил Куриациев. Куда ни уведете вы этого юношу, повсюду почетные отличия будут защищать его от позора казни!

Как писал Тит Ливий: «Народ не вынес ни слез отца, ни равного перед любою опасностью спокойствия духа самого Горация — его оправдали скорее из восхищения доблестью, нежели по справедливости. А чтобы явное убийство было все же искуплено очистительной жертвой, отцу повелели, чтобы он совершил очищение сына на общественный счет».

Однако мир между римлянами и альбанцами, заключенный после сражения Горациев и Куриациев был недолог. Его коварно разрушил Меттий, за что жестоко поплатился. В кровопролитном сражении римский царь Тулл одолел альбанцев, а потом вынес суровый приговор зачинщику войны:

— Меттий Фуфетий, если бы и ты мог научиться хранить верность и соблюдать договоры, я бы тебя этому поучил, оставив в живых; но ты неисправим, а потому умри, и пусть твоя казнь научит человеческий род уважать святость того, что было осквернено тобою. Совсем недавно ты раздваивался душою меж римлянами и фиденянами, теперь раздвоишься телом.

Казнь Тит Ливий описал так: «Тут же подали две четверни, и царь приказал привязать Меттия к колесницам, потом пущенные в противоположные стороны кони рванули и, разодрав тело надвое, поволокли за собой прикрученные веревками члены. Все отвели глаза от гнусного зрелища. В первый раз и в последний воспользовались римляне этим способом казни, мало согласным с законами человечности; в остальном же можно смело сказать, что ни один народ не назначал более мягких наказаний».

В период войны с вольсками римляне избрали себе диктатором Авла Корнелия Коса. Но настоящим героем на этой войне стал Марк Манлий, спасший Капитолийскую крепость. После окончания войны Манлий стал вождем плебеев, отстаивая их права. Однако это вызвало неудовольствие власти и Манлий был привлечен к суду. Ему в вину ставились его мятежные речи и ложное обличение власти.

Однако Манлий выстроил свою защиту весьма эффектно. Он привел в суд около четырехсот человек, за которых он внес отсчитанные без роста деньги, кого не дал увести в кабалу за долги. Он представил суду свои военные награды: до тридцати доспехов с убитых врагов, до сорока даров от полководцев, среди которых бросались в глаза два венка за взятие стен и восемь за спасение граждан. И даже обнажил грудь, исполосованную рубцами от ран, полученных на войне.

Но обвинение победило. Суд скрепя сердце вынес радетелю за плебеев смертный приговор. Ливий описывал казнь Манлия так:

«Трибуны сбросили его с Тарпейской скалы: так одно и то же место стало памятником и величайшей славы одного человека и последней его кары. Вдобавок мертвого обрекли на бесчестие: во-первых, общественное: так как дом его стоял там, где теперь храм и двор Монеты, то предложено было народу, чтобы ни один патриций не жил в Крепости и на Капитолии; во-вторых, родовое: решением рода Манлиев определено никого более не называть Марк Манлий».

В ходе войны с самнитами римский диктатор Папирий, отправившийся в Рим, он объявил начальнику конницы Квинту Фабию приказ оставаться на месте и не вступать в схватку с врагом в его отсутствие.

Но тот не послушался, выступил против противника и одержал блистательную победу, оставив на поле боя двадцать тысяч поверженных врагов.

Гнев Папирия был ужасен. Он приказал арестовать Фабия, сорвать с него одежды и приготовить розги и топоры. Начальника конницы жестоко высекли, но он мог считать, что еще легко отделался, поскольку за нарушение приказа, его могли и лишить жизни.

Трибуны и легаты просили диктатора пощадить Фабия. Тот сам вместе со своим отцом, трижды становившимся консулом, стояли на коленях перед Папирием, и, наконец, тот сжалился и объявил:

— Будь по-вашему, квириты. За воинским долгом, за достоинством власти осталась победа, а ведь ныне решалось, быть ли им впредь или нет. Не снята вина с Квинта Фабия за то, что вел войну вопреки запрету полководца, но я уступаю его, осужденного за это, римскому народу и трибунской власти. Так что мольбами, а не по закону вам удалось оказать ему помощь. Живи, Квинт Фабий, единодушное желание сограждан защитить тебя оказалось для тебя большим счастьем, чем та победа, от которой недавно ты ног под собою не чуял; живи, дерзнувший на дело, какого и отец бы тебе не простил, будь он на месте Луция Папирия. Мою благосклонность ты вернешь, если захочешь; а римский народ, коему ты обязан жизнью, лучше всего отблагодаришь, если нынешний день научит тебя впредь и на войне и в мирное время подчиняться законной власти.

Если уж римляне к собственным военачальникам относились столь строго, то предателей вовсе не собирались щадить. За то, что Капуя переметнулась к Ганнибалу в самое тяжелое для римской республики время, легат Гай Фульвий жестоко расправился с властями этого города. Хотя впрочем, капуйские сенаторы сами понимали, что пощады от римлян им ждать не приходится. И приняли решение уйти из жизни добровольно. Тит Ливий писал об этом так:

«К Вибию Виррию пошло примерно двадцать семь сенаторов; отобедали, постарались заглушить вином мысли о нависшей беде и приняли яд. Встали, обменялись рукопожатием, перед смертью в последний раз обнялись, плача над собой и над родным городом. Одни остались, чтобы телам их сгореть на общем костре, другие разошлись по домам. Яд на сытых и пьяных действовал медленно; большинство прожили целую ночь и часть наступившего дня, но все же умерли раньше, чем отворились перед врагами ворота».

Остальных сенаторов известных как главных зачинщиков отложения от Рима, римляне арестовали и отправили под стражу: двадцать пять — в Калы; двадцать восемь — в Теан. На рассвете в Теан въехал легат Фульвий и велел привести кампанцев, сидевших в тюрьме. Их всех сначала высекли розгами, а потом обезглавили. Затем Фульвий понесся в Калы. Он уже восседал там на трибунале, а выведенных кампанцев привязывали к столбу, когда из Рима примчался всадник и вручил Фульвию письмо с указанием отложить казнь. Но Гай спрятал, даже не распечатав, полученное письмо за пазуху и через глашатая приказал ликтору делать, что велит закон. Так были казнены и находившиеся в Калах.

О том что случилось дальше писал Ливий:

«Фульвий уже поднимался с кресла, когда кампанец Таврея Вибеллий, пробравшись через толпу, обратился к нему по имени. Удивленный Флакк снова сел: «Вели и меня убить: сможешь потом хвалиться, что убил человека гораздо более мужественного, чем ты». Флакк воскликнул, что тот не в своем уме, что сенатское постановление запрещает это, хоть бы он, Флакк, и хотел этого. Тут Таврея сказал: «Мое отечество захвачено, родных и друзей я потерял, собственной рукой убил жену и детей, чтобы их не опозорили, и мне не дано даже умереть так, как мои сограждане. Пусть доблесть освободит меня от этой ненавистной жизни». Мечом, который он прятал под одеждой, он поразил себя в грудь и, мертвый, упал к ногам военачальника».

Римское уголовное право намного интереснее и разнообразнее аналогичных сборников законов других стран. Не зря его до сих пор изучают студенты юридических вузов. В нем имелось немало новаций для своего времени, например, определялись понятия вины, соучастия, покушения и пр. Но в принципе, по сути оно следовало общепризнанным нормам, основанным на принципе толиона — смерть за смерть, око за око и т.д.

Первыми римскими законами, стали законы Ромула. Смертной казнью согласно им наказывалось любое убийство названное «отцеубийством». Это подчеркивало, что Ромул считает убийство тягчайшим злодеянием. А непосредственно убийство отца – немыслимым. Как оказалось, он был недалек от истины. Без малого шестьсот лет никто в Риме не отваживался лишить жизни родного отца. Первым отцеубийцей стал некий Луций Гостий, совершивший это преступление после Второй Пунической войны.

Любопытно, что смертную казнь Ромул назначил для мужей, продавших своих жен. Их следовало подвергать ритуальному убийству — приносить в жертву подземным богам.

Одно из первых громких убийств в Риме высветило новые грани личности Ромула и способствовало повышению его имиджа в народе.

В период, когда в Риме правили два царя – Ромул и Татий, какие-то домочадцы и родичи Татия убили и ограбили лаврентских послов. Ромул приказал строго наказать виновных, но Татий всячески задерживал и откладывал казнь. Тогда родственники убитых, не добившись правосудия по вине Татия, напали на него, когда он вместе с Ромулом приносил жертву в Лавинии, и убили. Ромула же они громко прославляли за его справедливость. Видимо их похвалы тронули сердце Ромула, он не стал ни кого наказывать за лишение жизни соправителя, сказав, что убийство искуплено убийством.

Смену в Риме республики империей во многом предопределили изъяны республиканского строя, обнажившиеся при кровопролитии, устроенном сначала Марием, а потом Суллой.

Марий, устроивший террор в Риме, даже не казнил. Его приспешники просто убивали, каждого, с кем он не соизволил поздороваться.

Сулла тоже не слишком утруждался вынесением приговоров. Он лишь составил проскрипции – списки тех, кто, по его мнению, подлежал умерщвлению, а потом любой мог не только безнаказанно убивать людей, попавших в эти списки, но еще и получать за это вознаграждение. Крах римской республики фактически ознаменовала гражданская война, после которой некоронованным правителем Рима стал Юлий Цезарь. А императорскую власть фактически утвердило убийство Цезаря республиканцами. «Золотой период» правления Октавиана Августа создал иллюзию, что императорская власть – это благо. Но пришедшие на смену ему тираны показали каким она может оказаться злом.

В эпоху правления императоров в Риме произошло, как резкое увеличение числа видов уголовно-наказуемых преступлений, так и ужесточение наказаний. Если во времена Республики основной целью наказания было – возмездие, то в период Империи его целью становится устрашение. Появились новые виды государственных преступлений, которые были связаны с особой императора — заговор с целью свержения императора, покушение на его жизнь или жизнь его чиновников, непризнание религиозного культа императора и т.д.

Еще более ярко стал выражаться сословный принцип наказания. Рабов стали наказывать чаще и жестче. Законом, принятым 10 году н.э., предписывалось в случае убийства хозяина предать смерти всех рабов, находящихся в доме, если они не предприняли попытки спасти его жизнь.

В ранней империи привилегированные лица могли наказываться смертной казнью только в случае убийства родственников, а позже в 4 случаях: убийство, поджог, магия и оскорбление величества. В то же самое время лица низшего сословного положения наказывались смертной казнью за 31 вид преступлений.

Но когда к управлению римский империей стали приходить настоящие тираны, которые с маниакальной страстью казнили всех и вся, законы вовсе стали отходить на второй план. Прихоть императора стала сильнее любого из них.

Начало царствованию череды тиранов положил Тиберий. Повествуя о его свирепом нраве, Гай Светоний Транквил рассказывал:

«Его природная жестокость и хладнокровие были заметны еще в детстве. Феодор Гадарский, обучавший его красноречию, раньше и зорче всех разглядел это и едва ли не лучше всех определил, когда, браня, всегда называл его: «грязь, замешанная кровью». Но еще ярче стало это видно в правителе — даже на первых порах, когда он пытался было привлечь людей притворной умеренностью. Один шут перед погребальной процессией громко попросил покойника передать Августу, что завещанных им подарков народ так и не получил; Тиберий велел притащить его к себе, отсчитать ему должное и казнить, чтобы он мог доложить Августу, что получил свое сполна.

Тогда же и на вопрос претора, привлекать ли к суду за оскорбление величества, он ответил: «Законы должны исполняться», — и исполнял он их с крайней жестокостью. Кто-то снял голову со статуи Августа, чтобы поставить другую; дело пошло в сенат и, так как возникли сомнения, расследовалось под пыткой. А когда ответчик был осужден (на самом деле он был оправдан прим. авт.), то обвинения такого рода понемногу дошли до того, что смертным преступлением стало считаться, если кто-нибудь перед статуей Августа бил раба или переодевался, если приносил монету или кольцо с его изображением в отхожее место или в публичный дом, если без похвалы отзывался о каком-нибудь его слове или деле. Наконец, погиб даже человек, который позволил в своем городе оказать ему почести в тот день, в какой когда-то они были оказаны Августу.

Наконец, он дал полную волю всем возможным жестокостям… Перечислять его злодеяния по отдельности слишком долго: довольно будет показать примеры его свирепости на самых общих случаях. Дня не проходило без казни, будь то праздник или заповедный день: даже в новый год был казнен человек. Со многими вместе обвинялись и осуждались их дети и дети их детей. Родственникам казненных запрещено было их оплакивать. Обвинителям, а часто и свидетелям назначались любые награды. Никакому доносу не отказывали в доверии. Всякое преступление считалось уголовным, даже несколько невинных слов. Поэта судили за то, что он в трагедии посмел порицать Агамемнона, историка судили за то, что он назвал Брута и Кассия последними из римлян: оба были тотчас казнены, а сочинения их уничтожены, хотя лишь за несколько лет до того они открыто и с успехом читались перед самим Августом. Некоторым заключенным запрещалось не только утешаться занятиями, но даже говорить и беседовать. Из тех, кого звали на суд, многие закалывали себя дома, уверенные в осуждении, избегая травли и позора, многие принимали яд в самой курии; но и тех, с перевязанными ранами, полуживых, еще трепещущих, волокли в темницу. Никто из казненных не миновал крюка и Гемоний: в один день двадцать человек были так сброшены в Тибр, среди них — и женщины и дети. Девственниц старинный обычай запрещал убивать удавкой — поэтому несовершеннолетних девочек перед казнью растлевал палач. Кто хотел умереть, тех силой заставляли жить. Смерть казалась Тиберию слишком легким наказанием: узнав, что один из обвиненных, по имени Карнул, не дожил до казни, он воскликнул: «Карнул ускользнул от меня!»

Читайте так же:  Как оформить опеку над ребенком на бабушку

Еще сильней и безудержней стал он свирепствовать, разъяренный вестью о смерти сына своего Друза. Сначала он думал, что Друз погиб от болезни и невоздержанности; но когда он узнал, что его погубило отравой коварство жены его Ливиллы и Сеяна, то не было больше никому спасенья от пыток и казней. Дни напролет проводил он, целиком погруженный в это дознание. Когда ему доложили, что приехал один его родосский знакомец, им же вызванный в Рим любезным письмом, он приказал тотчас бросить его под пытку, решив, что это кто-то причастный к следствию; а обнаружив ошибку, велел его умертвить, чтобы беззаконие не получило огласки. На Капри до сих пор показывают место его бойни: отсюда осужденных после долгих и изощренных пыток сбрасывали в море у него на глазах, а внизу матросы подхватывали и дробили баграми и веслами трупы, чтобы ни в ком не осталось жизни. Он даже придумал новый способ пытки в числе других: с умыслом напоив людей допьяна чистым вином, им неожиданно перевязывали члены, и они изнемогали от режущей перевязки и от задержания мочи. Если бы не остановила его смерть и если бы, как говорят, не советовал ему Фрасилл отсрочить некоторые меры в надежде на долгую жизнь, он, вероятно, истребил бы людей еще больше, не пощадив и последних внуков…»

На императорском троне Тиберия сменил Калигула. Но римскому народу от этого не стало легче. Новый правитель свирепствовал не менее прежнего, и тоже стал изобретателем по части мучений. Именно с него началось мода на новое шоу. Вместо вооруженных гладиаторов на аренах амфитеатров появлялись безоружные люди, осужденные на казнь, на которых натравливали голодных хищников. По сути дела это была такое же умерщвление человека, только не от рук палача и гораздо более эффектное.

Как это происходило можно представить по описанию Иосифа Флавия расправы императора Тита над жителями побежденной Иудеи:

«Против пленных были выпущены африканские львы, индийские слоны, германские зубры. Обреченные на смерть люди — одни были одеты в праздничное платье, других заставили накинуть молитвенные плащи — белые с черной каймой и голубыми кистями, — и было приятно глядеть, как они окрашивались в красный цвет. Молодых женщин и девушек выгоняли на арену голыми, чтобы зрители могли наблюдать за игрой их мускулов в минуты смерти».

Римские императоры, пресыщенные всевозможными казнями и сексуальными оргиями, искали развлечения в невиданных доселе кровавых зрелищах. Им уже мало было придать смертной казни театрализованное зрелище, выгоняя осужденных на арену амфитеатра, где их умерщвляли гладиаторы или дикие звери. Им хотелось чего-то доселе невиданного.

Для удовлетворения изощренно кровожадных вкусов императоров бестиарии (дрессировщики, обучавшие зверей в амфитеатрах) упорно пытались научить животных насиловать женщин. Наконец, одному из них по имени Карпофор удалось это сделать. Он пропитывал ткани кровью самок различных животных, когда у них начиналась течка. А потом обертывал этими тканями приговоренных к смерти женщин и натравливал на них зверей. Инстинкты животных поддавались обману. Животные больше доверяют обонянию, а не зрению. На глазах сотен зрителей они нарушали законы природы и насиловали женщин. Говорят, что Карпофор, как-то представил публике сцену по мифологическому сюжету о похищении Зевсом в образе быка красавицы по имени Европа. Благодаря изобретательности бестиария народ лицезрел, как бык на арене совокуплялся с Европой. Трудно сказать, осталась ли жива жертва, изображавшая Европу, после такого сексуального акта, но известно, что аналогичные акты с конем или жирафом для женщин обычно заканчивались летальным исходом.

Апулей описал подобную сцену. Отравительницу, отправившую на тот свет пять человек с целью завладеть их состоянием, подвергли публичному надругательству. На арене была поставлена кровать, отделанная черепаховыми гребнями, с матрасом из перьев, покрытая китайским покрывалом. Женщину растянули на кровати и привязали к ней. Выдрессированный осел встал коленями на кровать и совокупился с осужденной. Когда он закончил, его увели с арены, а вместо него выпустили хищников, которые довершили издевательства над женщиной, разорвав ее на части.

Изощренность римских императоров по части способов лишения людей жизни поистине не знала границ. О злодействах Калигулы Гай Светоний Транквил писал так:

«Свирепость своего нрава обнаружил он яснее всего вот какими поступками. Когда вздорожал скот, которым откармливали диких зверей для зрелищ, он велел бросить им на растерзание преступников; и, обходя для этого тюрьмы, он не смотрел, кто в чем виноват, а прямо приказывал, стоя в дверях, забирать всех, «от лысого до лысого». Многих граждан из первых сословий он, заклеймив раскаленным железом, сослал на рудничные или дорожные работы, или бросил диким зверям, или самих, как зверей, посадил на четвереньки в клетках, или перепилил пополам пилой, — и не за тяжкие провинности, а часто лишь за то, что они плохо отозвались о его зрелищах или никогда не клялись его гением. Отцов он заставлял присутствовать при казни сыновей; за одним из них он послал носилки, когда тот попробовал уклониться по нездоровью; другого он тотчас после зрелища казни пригласил к столу и всяческими любезностями принуждал шутить и веселиться. Надсмотрщика над гладиаторскими битвами и травлями он велел несколько дней подряд бить цепями у себя на глазах, и умертвил не раньше, чем почувствовал вонь гниющего мозга. Сочинителя ателлан за стишок с двусмысленной шуткой он сжег на костре посреди амфитеатра. Один римский всадник, брошенный диким зверям, не переставал кричать, что он невинен; он вернул его, отсек ему язык и снова прогнал на арену. Изгнанника, возвращенного из давней ссылки, он спрашивал, чем он там занимался; тот льстиво ответил: «Неустанно молил богов, чтобы Тиберий умер и ты стал императором, как и сбылось». Тогда он подумал, что и ему его ссыльные молят смерти, и послал по островам солдат, чтобы их всех перебить. Замыслив разорвать на части одного сенатора, он подкупил несколько человек напасть на него при входе в курию с криками «враг отечества!», пронзить его грифелями и бросить на растерзание остальным сенаторам; и он насытился только тогда, когда увидел, как члены и внутренности убитого проволокли по улицам и свалили грудою перед ним.

Чудовищность поступков он усугублял жестокостью слов. Лучшей похвальнейшей чертой своего нрава считал он, по собственному выражению, невозмутимость, т.е. бесстыдство… Собираясь казнить брата, который будто бы принимал лекарства из страха отравы, он воскликнул «Как? противоядия — против Цезаря?» Сосланным сестрам он грозил, что у него есть не только острова, но и мечи. Сенатор преторского звания, уехавший лечиться в Антикиру, несколько раз просил отсрочить ему возвращение; Гай приказал его убить, заявив, что если не помогает чемерица, то необходимо кровопускание. Каждый десятый день, подписывая перечень заключенных, посылаемых на казнь, он говорил, что сводит свои счеты. Казнив одновременно нескольких галлов и греков, он хвастался, что покорил Галлогрецию. Казнить человека он всегда требовал мелкими частыми ударами, повторяя свой знаменитый приказ «Бей, чтобы он чувствовал, что умирает!» Когда по ошибке был казнен вместо нужного человека другой с тем же именем, он воскликнул: «И этот того стоил». Он постоянно повторял известные слова трагедии: «Пусть ненавидят, лишь бы боялись!»

Даже в часы отдохновения, среди пиров и забав, свирепость его не покидала ни в речах, ни в поступках. Во время закусок и попоек часто у него на глазах велись допросы и пытки по важным делам, и стоял солдат, мастер обезглавливать, чтобы рубить головы любым заключенным. В Путеолах при освящении моста — об этой его выдумке мы уже говорили — он созвал к себе много народу с берегов и неожиданно сбросил их в море, а тех, кто пытался схватиться за кормила судов, баграми и веслами отталкивал вглубь. В Риме за всенародным угощением, когда какой-то раб стащил серебряную накладку с ложа, он тут же отдал его палачу, приказал отрубить ему руки, повесить их спереди на шею и с надписью, в чем его вина, провести мимо всех пирующих. Мирмиллон из гладиаторской школы бился с ним на деревянных мечах и нарочно упал перед ним, а он прикончил врага железным кинжалом и с пальмой в руках обежал победный круг. При жертвоприношении он оделся помощником резника, а когда животное подвели к алтарю, размахнулся и ударом молота убил самого резника».

На императорском престоле Калигулу сменил Клавдий. У него было поменьше фантазии в способах человекоубийства, но в кровожадности он Калигуле мало уступал. По-русски Клавдия можно охарактеризовать как самодура. А, как известно, самодур — самый плохой судья, потому что он считает себя умнее любого Закона и судит не по нему, а по своему усмотрению.

А судить Клавдий любил. Еще будучи консулом, он судействовал с величайшим усердием и при этом нередко, превышая законную кару, приказывал бросать осужденных диким зверям. А уж когда стал императором, то вовсе судил, как вздумается. Светоний писал:

«…Аппия Силана, своего тестя, даже двух Юлий, дочь Друза и дочь Германика он предал смерти, не доказав обвинения и не выслушав оправдания, а вслед за ними — Гнея Помпея, мужа старшей своей дочери, и Луция Силана, жениха младшей. Помпей был заколот в объятьях любимого мальчика, Силана заставили сложить преторский сан за четыре дня до январских календ и умереть в самый день нового года, когда Клавдий и Агриппина праздновали свадьбу. Тридцать пять сенаторов и более трехсот римских всадников были казнены им с редким безразличием: когда уже центурион, докладывая о казни одного консуляра, сказал, что приказ исполнен, он вдруг заявил, что никаких приказов не давал; однако сделанное одобрил, так как отпущенники уверили его, что солдаты исполнили свой долг, по собственному почину бросившись мстить за императора.

Природная его свирепость и кровожадность обнаруживалась как в большом, так и в малом. Пытки при допросах и казни отцеубийц заставлял он производить немедля и у себя на глазах. Однажды в Тибуре он пожелал видеть казнь по древнему обычаю, преступники уже были привязаны к столбам, но не нашлось палача; тогда он вызвал палача из Рима и терпеливо ждал его до самого вечера.

Не было доноса, не было доносчика столь ничтожного, чтобы он по малейшему подозрению не бросился защищаться или мстить. Один из тяжущихся, подойдя к нему с приветствием, отвел его в сторону и сказал, что видел сон, будто его, императора, кто-то убил; а немного погодя, словно признав убийцу, указал ему на подходящего с прошеньем своего противника; и тут же, словно с поличным, того потащили на казнь. Подобным же образом, говорят, погублен был и Аппий Силан. Уничтожить его сговорились Мессалина и Нарцисс, поделив роли: один на рассвете ворвался в притворном смятении в спальню к хозяину, уверяя, будто видел во сне, как Аппий на него напал; другая с деланным изумлением стала рассказывать, будто и ей вот уже несколько ночей спится тот же сон; а когда затем по уговору доложили, что к императору ломится Аппий, которому накануне было велено явиться в этот самый час, то это показалось таким явным подтверждением сна, что его тотчас приказано было схватить и казнить».

Самодуры опасны для окружающих прежде всего своей непредсказуемостью. К примеру, Клавдий как-то озаботился несчастной долей больных рабов, которых состоятельные римляне, не желавшие тратиться на их лечение, попросту выбрасывали на Эскулапов остров. И император издал закон, согласно которому эти выброшенные рабы становились свободными в случае выздоровления. А если хозяин хотел лучше убить их, чем выбросить, то он подлежал обвинению в убийстве.

С другой стороны Клавдий обожал отправлять людей биться на арену из-за малейшего проступка с их стороны. Овладевать профессией гладиатора пришлось многим мастеровым людям. Если императору не нравилось, как работал сооруженный ими подъемник или какой-нибудь другой механизм, мастерам была одна дорога – на арену.

После того как Клавдия приближенные отравили белыми грибами, его трон занял Нерон. Казалось, что римлян, переживших последовательно трех изощренно жестоких тиранов: Тиберия, Калигулу и Клавдия, уже трудно кому-нибудь ужаснуть. Но Нерону это удалось. Своей масштабной жестокостью он превзошел своих предшественников.

Сначала Нерон с изрядной долей фантазии разнообразными способами отправил на тот свет всех своих близких, в том числе и мать. А если уж родственные узы не были ему препятствием для пролития крови, то с людьми чужими и посторонними он и вовсе расправлялся свирепо и безжалостно.

Гай Светоний Транквил писал:

«Хвостатая звезда, по общему поверью грозящая смертью верховным властителям, стояла в небе несколько ночей подряд; встревоженный этим, он узнал от астролога Бальбилла, что обычно цари откупаются от таких бедствий какой-нибудь блистательной казнью, отвращая их на головы вельмож, и тоже обрек на смерть всех знатнейших мужей государства — тем более что благовидный предлог для этого представило раскрытие двух заговоров: первый и важнейший был составлен Пизоном в Риме, второй — Виницианом в Беневенте. Заговорщики держали ответ в оковах из тройных цепей: одни добровольно признавались в преступлении, другие даже вменяли его себе в заслугу — по их словам, только смертью можно было помочь человеку, запятнанному всеми пороками. Дети осужденных были изгнаны из Рима и убиты ядом или голодом: одни, как известно, были умерщвлены за общим завтраком, вместе со своими наставниками и прислужниками, другим запрещено было зарабатывать себе пропитание.

После этого он казнил уже без меры и разбора кого угодно и за что угодно. Не говоря об остальных, Сальвидиен Орфит был обвинен за то, что сдал внаймы послам от вольных городов три харчевни в своем доме близ форума; слепой правовед Кассий Лонгин — за то, что сохранил среди старинных родовых изображений предков образ Гая Кассия, убийцы Цезаря; Фрасея Пет — за то, что вид у него всегда был мрачный, как у наставника. Приказывая умереть, он оставлял осужденным считанные часы жизни; а чтобы не было промедления, он приставлял к ним врачей, которые тотчас «приходили на помощь» к нерешительным — так называл он смертельное вскрытие жил. Был один знаменитый обжора родом из Египта, который умел есть и сырое мясо, и что угодно — говорят, Нерону хотелось дать ему растерзать и сожрать живых людей».

К счастью этого Нерону не позволили. Ему пришлось бежать ненавидимому всем народом в сопровождении лишь четырех спутников, которые по его просьбе и убили его. Плебс праздновал смерть тирана, бегая по городу во фригийских колпаках.

После этого у Рима было еще много императоров. Но только один из них заставил своими поступками усомниться, что Нерон был самым жестоким правителем. Домициан по части изобретательности в пытках и казнях явно претендовал на его лавры. Особенно он отличался тем, что отправлял людей на казнь по малейшему поводу.

«Ученика пантомима Париса, ещё безусого и тяжелобольного, он убил, потому что лицом и искусством тот напоминал своего учителя. Гермогена Тарсийского за некоторые намёки в его «Истории» он тоже убил, а писцов, которые её переписывали, велел распять. Отца семейства, который сказал, что гладиатор-фракиец не уступит противнику, а уступит распорядителю игр, он приказал вытащить на арену и бросить собакам, выставив надпись: «Щитоносец — за дерзкий язык».

Многих сенаторов, и среди них нескольких консуляров, он отправил на смерть: в том числе Цивику Цереала — когда тот управлял Азией, а Сальвидиена Орфита и Ацилия Глабриона — в изгнании. Эти были казнены по обвинению в подготовке мятежа, остальные же — под самыми пустяковыми предлогами. Так, Элия Ламию он казнил за давние и безобидные шутки, хотя и двусмысленные: когда Домициан увёл его жену, Ламия сказал человеку, похвалившему его голос: «Это из-за воздержания!», а когда Тит советовал ему жениться вторично, он спросил: «Ты тоже ищешь жену?». Сальвий Кокцеян погиб за то, что отмечал день рождения императора Отона, своего дяди; Меттий Помпузиан — за то, что про него говорили, будто он имел императорский гороскоп и носил с собой чертёж всей земли на пергаменте и речи царей и вождей из Тита Ливия, а двух своих рабов называл Магоном и Ганнибалом; Саллюстий Лукулл легат в Британии — за то, что копья нового образца он позволил назвать «Лукулловыми»; Юний Рустик — за то, что издал похвальные слова Фрасее Пету и Гельвидию Приску, назвав их мужами непорочной честности; по случаю этого обвинения из Рима и Италии были изгнаны все философы. Казнил он и Гельвидия Младшего, заподозрив, что в исходе одной трагедии он в лицах Париса и Эноны изобразил развод его с женою; казнил и Флавия Сабина, своего двоюродного брата, за то, что в день консульских выборов глашатай по ошибке объявил его народу не бывшим консулом, а будущим императором.
После междоусобной войны свирепость его усилилась ещё более. Чтобы выпытывать у противников имена скрывающихся сообщников, он придумал новую пытку: прижигал им срамные члены, а некоторым отрубал руки.

Свирепость его была не только безмерной, но к тому же извращённой и коварной. Управителя, которого он распял на кресте, накануне он пригласил к себе в опочивальню, усадив на ложе прямо с собой, отпустил успокоенным и довольным, одарив даже угощением со своего стола. Аррецина Клемента, бывшего консула близкого своего друга и соглядатая, он казнил смертью, но перед этим был к нему милостив не меньше, если не больше, чем обычно…А чтобы больнее оскорбить людское терпение, все свои самые суровые приговоры начинал он заявлением о своём милосердии, и чем мягче было начало, тем вернее был жестокий конец. Несколько человек, обвинённых в оскорблении величества, он представил на суд сената, объявив, что хочет на этот раз проверить, очень ли его любят сенаторы. Без труда он дождался, чтобы их осудили на казнь по обычаю предков, но затем, устрашённый жестокостью наказания, решил унять негодование такими словами — не лишним будет привести их в точности: «Позвольте мне отцы сенаторы, во имя вашей любви ко мне, попросить у вас милости, добиться которой, я знаю, будет нелегко: пусть дано будет осуждённым право самим избрать себе смерть, дабы вы могли избавить глаза от страшного зрелища, а люди поняли, что в сенате присутствовал и я»».

Однако Домициан больше в истории прославился казнями не сенаторов, а христиан. В частности именно он стал одним из главных действующих лиц в истории о святом Георгии. Хотя, справедливости ради, надо сказать, что гонения на христиан начались задолго до Домициана.

В древнем риме приказ